(1)Вовка примчался через десять минут. (2)На моём столе лежал раскрытый Пушкин. (3)Каждому ясно, что главное во всякой книге – слова, но в этой книжище было ещё полно картинок, и я пролистал только треть, внимательно разглядывая животных и лица людей. (4)Когда появился Вовка, мы начали листать том с самого начала. (5)Никто нас не сковывал, не мешал нам вслух восторгаться и охать от страха. (6)Как тут не охнешь, если на картинке, например, мертвец или летают черти и под картинкой написаны такие слова: «Мчатся бесы рой за роем в беспредельной вышине…»

– (7)Давай почитаем! – торопился Вовка.

– (8)Досмотрим картинки? – предлагал я, и Вовка охотно соглашался, потому что ведь и картинки, особенно страшные, смотреть интересно.

(9)Слова, напечатанные под картинками, мы читали тут же, по очереди. (10)Например, какая-то восточная женщина в ненашинских одеждах стоит на коленях перед другой, а внизу слова: «И молит: "Сжалься надо мной, не отвергай моих молений"».

(11)Мы оба хмыкаем: таких слов нет в нашей жизни – сжалься, молений, – но торжественные выражения не отталкивают от книги, а, наоборот, притягивают к ней. (12)«Пред бедной девой с невниманьем / Он хладно потупляет взор». (13)Тут уж, кроме слова «он», мы ни одного слова не употребляем, надо же, как интересно. (14)А ещё ангел с мечом в руке перед стариком с клюкой. (15)«Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я влачился, / И шестикрылый серафим / На перепутье мне явился». (16)А я подумал, что среди незнакомых пушкинских слов всё же есть такие, которые ни за какие коврижки просто так не выговоришь. (17)«Юные жёны!», «Нежные девы!», «Да здравствуют музы!» (18)Скажи что-нибудь из этого в школе, тебя просто обсмеют, ну и сам ты обхохочешься, если, например, тот же Вовка такое брякнет. (19)Но тут, в пушкинских стихах, нет никаких стыдных и неловких слов, наоборот, эти слова делают человека торжественней, возвышенней, лучше.

– (20)Ты знаешь, какой это Пушкин? – спросил я Вовку.

– (21)Ясное дело какой, – с достоинством ответил он. – (22)Александр Сергеевич.

(23)Эвакуированный, понимаешь? (24)Его библиотекарша из блокады спасла.

(25)Мой друг откинулся, чтобы, верно, лучше видеть моё лицо, вздохнул с сожалением и постучал по своему лбу. (26)Звук получился громкий и какой-то выразительный.

– (27)Думать надо, – проговорил он, – Пушкина же давно убили. (28)Какой-то фриц, на дуэли.

– (29)Француз, кажется, – попытался поправить я, но Вовка даже не расслышал меня. – (30)Она не Пушкина эвакуировала, а книгу Пушкина. (31)Если бы можно было Пушкина спасти – эге-ге.

– (32)Чего «эге-ге»-то?

– (33)А чего впустую болтать? (34)Он жил давно, мы – теперь. (35)Я вот всё удивляюсь, неужто у него корешей настоящих не было? (36)Чтобы тому фрицу отомстить. (37)Взять бы автомат и – тр-р-р! – Вовка дал очередь от живота и долго ещё не мог успокоиться, хоть я и твердил ему, что тогда автоматов-то и в помине не было.

– (38)Ну ладно, – сказал он, вздохнув, – давай теперь почитаем…

(39)А наутро на память приходят хорошие, хоть и не всегда понятные слова: «И виждь и внемли», например. (40)Или: «Духовной жаждою томим…»

(41)Как мы читали Пушкина! (42)Как захлёбывались мы радостью познания неизвестных доселе слов и чувств – точно подкрались к благодатному источнику, и вот мы пьём без всяких помех, и нам ломит зубы студёность и новизна, и мы полны восторга, ещё не умея выразить то, что переполняет нас до самого края, а только слушая себя, своё сердце, слушая, как замирает оно, когда возносит вдруг душу какая-то волна…

(43)Мы с Вовкой по очереди декламировали друг другу стихи, удивительно волнуясь, хотя как будто никаких оснований для волнения не было. (44)Мы ещё не знали, что стихи Пушкина обладают этим волшебным умением, что волнуют нас образы и видения, слагаемые из слов, и что мы переживаем одно из самых счастливых мгновений, которые даруются человеку.

(45)Возвышенное, а может, и сложное, прежде чем осознать, надо вначале почувствовать, ощутить.

(По А. Лиханову*)

Замените архаизмы ВИЖДЬ и ВНЕМЛИ современными синонимами. Запишите эти синонимы.